20.06.18

Жаворонок

Опубликовано на 04. Апр, 2018 в Газета, Я вспоминаю...

После окончания педагогического института — филологического факультета, я служил в Германии. Вспоминаю, как мы однажды вышли на полигон для проведения занятий по подрывному делу. Был конец марта, но и здесь, на немецкой земле, из-за непрерывно моросящих дождей я никак не мог определить начала весны. Но в этот день я ощутил неповторимый аромат — пахло землей и прошлогодней травой. Выглянуло солнце, и сразу волной наплыло тепло. Весна, скоро домой!
Лейтенант долго инструктировал нас по тактике подрывного дела, потом так же усердно экзаменовал каждого. Под конец в течение десяти минут втолковывал первогодку Джафарову значение и смысл военного термина «одежда крутостей», показывая на бревенчатую обшивку траншеи. Джафаров плохо понимал по-русски и вместо термина «одежда крутостей» усердно поддакивал лейтенанту:
– Да, да, Надежда Крупская.
Заряд был заложен под опору железобетонной конструкции. Командир поджег шнур и крикнул:
– В укрытие!
Я прижался к земле – еще сырой и слушал, как бьется мое сердце. Казалось, это бьется сердце земли. И вдруг откуда-то издалека в сознание ворвалась трель жаворонка. Я выглянул из укрытия и замер: жаворонок подлетел к месту взрыва и, будто ударившись о невидимую преграду, завис в воздухе, часто задрожал крыльями.
– Куда же ты, глупый! – Шептал я. – Сейчас ведь… Улетай, слышишь, улетай!
Кто-то из моих товарищей сказал:
– Cмотрите, жаворонок. Через секунду его не будет.
Слова эти сработали ударным механизмом. Я выскочил на бруствер, сорвал каску, кинул ее в сторону моста и закричал. В ту же секунду в небо взметнулся черный столб. Опередив взрывную волну, Джафаров столкнул меня в траншею, извергая гортанные ругательства про «папу с мамой и домовую книгу». Рядом упало несколько комьев земли, и все стихло.
– Я же говорил, – вздохнул Афонин, – все, кто стишки пишет, немного «того». Птичку жалко стало.
– Это же не птичка, – пытался я защищаться, но, поняв, что кругом виноват, пробормотал:
– То есть, конечно, это птичка, но….
В траншею вихрем ворвался лейтенант. Тяжело дыша, он прислонился к краю бруствера. Взгляд его блуждал по нашим лицам, кончики усов подрагивали.
– Кто?! – хрипло спросил он.
Мы смотрели друг другу в глаза: я с упрямствм обреченного, как минимум на трое суток ареста, лейтенант – с удивлением и испугом. Его офицерская карьера только начиналась, он еще не научился быть грозным и, видимо, я был первым нарушителем в его подразделении. Солдаты ждали, чем все это кончится, но тут кто-то радостно крикнул:
– Смотрите! А жаворонок-то цел. Жива наша птичка!
Все повернули головы. Там, над искалеченной взрывом грудой бетона, лилась чудесная песня весны. Это пел наш жаворонок. Мы молчали, стараясь не пропустить ни звука. О чем пел? Наверно, о нашем далеком доме, о матерях, о девчонках, которые ждут нас домой, – каждому пел о чем-то своем, близком.
– Надо же! Такая маленькая, а как заливается, – тихо прошептал Афонин и, повернувшись ко мне, широко улыбнулся… Так началась моя двадцать третья весна…
Сергей Никитин
(Михаил Волгарь).

 

* * *
Я в дозоре встречаю рассвет,
Провожаю чужие закаты,
Мне в мои девятнадцать мальчишеских лет
Нелегко нести службу солдата.

Нелегко по ночам мне сжимать
Вместо рук твоих сталь автомата,
Голубые конверты с надеждой вскрывать,
Ждать и верить, что встречу когда-то.

Вдалеке от России шагать
В неизвестные дальние дали,
Нелегко эту землю чужую обнять,
Где однажды отцы наши пали.

Сколько раз, окунувшись в мечте,
Мы душою на родине были,
Здесь ведь даже цветы и березы не те,
Не такие, как дома в России.

По ночам не дает мне уснуть
Эхо грозных событий и давних,
Может быть, здесь отец мой схватился за грудь
И упал на гранитные камни.

Мы сегодня – России бойцы,
Не удастся сломить эту силу,
Если надо – мы встанем, как наши отцы,
Заслонить своей грудью Россию.

Михаил Волгарь.